# Ирония судьбы

Игорь Анатольевич Безрук

ИРОНИЯ СУДЬБЫ


Вот и закончилась нудная командировка. Я сел в автобус и покатил в Алма-Ату. До самолета часов шесть. Два часа в пути, час перед отправлением, час пошатаюсь по городу - останется совсем ничего. Так размышлял я, но, видно, напрасно: уже на подъезде к окружной стекла автобуса стали сечь мелкие капли дождя, город затянуло пеленой, и мне подумалось, что это надолго. Низменное расположение Алма-Аты всегда доставляло столько хлопот, что хочешь не хочешь, а станешь её проклинать, тем более в наше быстроускользающее время.

Как я и думал, рейс отложили на неопределенный час. Низкая облачность не давала возможности вырваться. Я огорченно почесал за ухом и утешился мыслью, что хоть тяжести не придется таскать - кожаная сумка через плечо выручала меня во всех случаях жизни, заменяя громоздкий чемодан или несподручный портфель.

Стараясь размять после долгой поездки отекшие члены, я стал прохаживаться вдоль и поперек огромного аэровокзала, изредка застревая то у билетных касс, то у комнаты выдачи багажа или у стоек регистрации, чтобы поглазеть на праздную кипящую массу, взволнованную задержкой рейсов. Я заглядывал в киоски, поднимался на второй этаж, где неугомонные мальчишки отчаянно рвали рычаги игровых автоматов, надеясь на удачу, но ничто не утешало. С досадой я упрекал себя за то, что не захватил с собой даже малоформатного журнальчика, хотя обычно брал в дорогу книгу или толстый журнал. Не прибавил настроения и телевизор. Кем-то усердно приглушенный - вероятно, от испуга, что его звук забьет все сообщения, - он транслировал какую-то муть. Надоели и "кругосветные" путешествия по аэровокзалу, поэтому я решил где-нибудь упасть; может даже, заснуть, если получится.

Наудачу на втором этаже оказались незанятые места. Без долгих колебаний я направился к ним. Не прошло и секунды, как я с наслаждением вытянул ноги. Где-то заплакал ребенок, кто-то громко зашелестел бумагой, откуда-то металлическим скрежетом донесся голос диспетчера, в плотной насыщенной атмосфере витал тяжелый гулкий шум, но все едва касалось меня: я откинул голову на жесткую пластмассовую спинку и стал не спеша, томно погружаться в желанный сон. Мне не удалось заснуть в автобусе, я старался отогнать химеру сна, бродя по вокзалу, но усталость все-таки настигла, и теперь я был даже рад ей: быть может, сейчас спокойно посплю, скоротав время и сэкономив энергию для последующих неожиданностей.

Как я и ожидал, сон одолел меня, но не принес, правда, ни бодрости, ни сил. Я пробудился буквально через четверть часа с тяжелой головой и опухшими глазами. Вокзал продолжал гудеть, диспетчер извещать, телевизор транслировать, а я ощущать, что все мне до тошноты надоело: слушать, смотреть, ждать и внимать. Хотелось чем-то отвлечься, и с этой целью я стал озираться по сторонам, в надежде увидеть хоть что-нибудь увлекательное. Оно не замедлило объявиться. Насколько помню, засыпая, я оставлял вокруг пустые кресла, теперь и справа, и слева от меня сидели люди. Слева какой-то грузный красномордый бай, жующий вареную колбасу с хлебом, справа - заросший, небритый мужчина в старом поношенном пальто, смятой шляпе и стоптанных башмаках, взирающий с голодной завистью на красномордого, лихо уплетающего за обе щеки.

Увидев, что я приоткрыл глаза, он вздрогнул, скользнул по мне взглядом и потупился. Видно, стыд еще не покинул его. Я полностью открыл глаза и без всякой задней мысли уставился на него. Было любопытно наблюдать за человеком, к породе которых я себя не относил. Я постарался рассмотреть его повнимательнее, но он, скорее всего, почувствовав мой взгляд, не счел нужным продолжать это: взял и отвернулся, сев ко мне полубоком, пытаясь, будто улитка, спрятаться в своем домике. Но его уловка не заставила меня отступить: я продолжал смотреть на него, стараясь разгадать историю забавного бомжа. Вскоре, перебрав все возможные варианты и окончательно остановившись на одном - обыкновенный алкоголик, который пропил всё, что можно себе только помыслить: семью, работу, дом и даже душу, - я потерял к нему всякий интерес и вновь попытался заснуть. Но, не успев прикрыть глаза, вдруг отчетливо услышал:

- Не мудрено и ошибиться.

Вот те на!

Я открыл глаза, вернулся в мир, но всё будто как и было: гудящий зал, жующий бай... Но - Боже мой! Неблаговидный сосед что-то писал! Да, он писал, отгородившись от всего и всех. Увлеченно, сосредоточенно, словно боялся что-либо упустить.

Я потянулся, выгнул спину и украдкой заглянул через его плечо. Маленький огрызок карандаша твердо и уверенно скользил по тетради. Я прочитал, и что-то знакомое стало все более ясно проступать. Ба! Да ведь это "Великий инквизитор"!

- Удивлены? - неожиданно обернулся он ко мне, и я замер с открытым ртом, как шалун, застигнутый на месте. Его глубокие темные глаза прищурились и, как показалось мне, ярко сверкнули.

- Людям свойственно ошибаться, - улыбнулся он, и я узнал: именно этим голосом было произнесено "Не мудрено и ошибиться". Значит, мне тогда не послышалось?

- Ничуть.

Мы разговорились. Он был неплохо начитан и достаточно эрудирован, чтобы судить о людях и жизни.

- Вы, верно, слышали о свободолюбии?

- Свободолюбии?

- Да, когда ваша судьба и воля целиком зависит от вас.

- Но такого не может быть!

- В том мире, в котором живете вы, не может.

- А у вас иной мир?

- Я строю его сам.

- Забавно.

- Не более, чем каждый день вы ломаете свой.

- Вот как?

- И даже не задумываетесь над тем. А все оттого, что несвободны. Первую треть жизни человек лишен свободы по невежеству, вторую - по недомыслию, третью - по привычке. Плотин был прав, сказав, что...- тут он привел цитату из Плотина.

- И вы этому верите?

- Верю? Я постигаю это разумом. Как можно над этим не задуматься? Вот послушайте...- и он с необычайной легкостью заскользил по временам и странам, вдохновленно и увлеченно, будто только этим и жил. Он рассказывал, и по мере рассказа глаза его оживали, и весь он будто наполнялся новой энергией. Лишь на мгновение прервался, когда через весь зал, не спеша, вразвалочку проковылял милиционер. Длинный, худой, с надменным лицом, он чопорно со своей колокольни посматривал на окружающих и время от времени что-то говорил в переговорное устройство, висящее на груди. Наверное, этот занозистый сержант часто доставал моего собеседника - отчего бы ему теперь так его пугаться?

Наконец он замолчал. Иссяк, наверное. А может, просто выговорился.

- Однако! - сказал я все еще пораженный, но потом вдруг почувствовал, что проголодался, поэтому, не долго думая, предложил:

- А отчего бы нам не перекусить?

- Перекусить?

- Ну да, в смысле поесть.

Он поерзал на месте, заелозил шершавой ладонью по ручке кресла, хмыкнул и взглянул на меня в упор.

- Вы угощаете?

- Почему нет? - вскочил я, предовольный тем, что мое предложение приняли, но на секунду замер. - Да, однако, вы не совсем в форме. В таком виде вас вряд ли пропустят в ресторан.

- Вряд ли, - согласился он с сожалением.

- Не беда, - отмахнулся я и уже настойчивее пригласил его пройти в туалеты: - Побреетесь, наденете мой плащ, рубаху и туфли, и тогда посмотрим, кто посмеет вас выдворить! В путь, мой друг! Как сказал один неплохой поэт Семен Яковлевич Надсон: "Кто бы ты ни был, не падай душой!"

Спустились. Я вынул из сумки электробритву и протянул новому знакомому.

- Кстати, как вас зовут?

- Егорыч.

- Егорыч. Хм! Чудной вы, Егорыч!

Мы переоделись, и я подумал, что небритый, в замызганном пальто, дырявом заношенном свитере и стоптанных башмаках я больше похож на бомжа, чем мой новый приятель. Увидела бы меня в таком виде моя Светлана!

А Егорыч, Егорыч - прямо франт, и выдержка - глазом не моргнет, будто ничего и не произошло, будто так и вошел.

- Идемте, - говорю.

- Ну что ж, - произносит, как принужденный, но мне будто только того и надо: я уже вошел в роль ментора, и мои дидактизмы только подзуживают мое опьяненное самодовольное усердие. Я стал наставлять Егорыча, и мои наставления не утихали до самого входа в ресторан. Наконец, удостоверившись, что он все правильно понял и одежда на нем сидит безупречно, отпустил его, а сам остался у дверей наблюдать.

Он зашел. Поначалу робко, скованно, но не оттого, что никогда здесь не бывал, и не потому, что опасался быть узнанным, скорее, в его поведение массу скованности и определенных неудобств внесла столь внезапная перемена одежды; но как бы то ни было, он неторопливо по диагонали пересек зал и скромно присел за столиком у окна, украдкой посматривая по сторонам и часто оборачиваясь в нерешительности ко мне.

Я улыбался ему, подмигивал, кивал головой, подбадривая. Егорыч скованно улыбался в ответ, нервно теребил тонкие странички меню, взволнованно ждал официанта, не решаясь его крикнуть. Но вот вскоре подошел и тот, получил заказ и удалился; правда, ненадолго; возвратился, выложил с подноса закуску и, вероятно, попросил немного подождать горячее.

Егорыч спустя время почувствовал себя свободнее, реже стал вертеться, больше непринужденно осматривать зал и посетителей, начал даже вольготно отбивать пальцами ритм мелодии, которую вовсю надсаживал ресторанный ансамбль. Через десять-пятнадцать минут Егорыч вполне смахивал на эдакого натурального сибарита, завсегдатая и любителя всяческих подобных увеселительных заведений. Теперь, если он ко мне иногда и обворачивался, насвистывая или подпевая, лукаво подмигивал, а после третьей рюмки и горячего выбрался даже потанцевать, чем привлек внимание не только посетителей, но и официантов. Ему хлопали, его одобрительно поддерживали возгласами и визгами, а он от поощрений только входил в раж и плясал еще усерднее, пластичнее и, как показалось мне, раскованнее, будто сам и подыгрывал себе, и подзадоривал со стороны, а по окончании танца даже с удивительной галантностью довел тучную улыбчивую партнершу до её столика и по-кавалерски усадил, отодвинув предварительно стул.

Я тоже в свою очередь растрогался. И меня, как и его, растревожила и взволновала музыка. Я радовался за Егорыча. Одобрительно вскидывал вверх кулак - знай наших! - когда Егорыч бросал на меня мимолетный взгляд. И все бы хорошо, все бы замечательно, кабы сзади кто-то неожиданно не схватил меня за шиворот. Я оторопело обернулся. Вернее, не обернулся, а меня развернули, ибо земля ушла из-под моих ног, и я увидел прямо перед собой того самого долговязого сержанта. В эту минуту он показался мне еще длиннее и наглее, чем раньше. Его озлобленные глаза вперились в меня с такой силой, что, казалось, проткнут насквозь.

- Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты здесь не шлялся! В кутузку захотел? Чья сумка? Спер, падла!

Он опустил меня на пол и, бросив на ходу швейцару: "Семеныч, пригляди-ка за ним", - прошел в ресторан. Окинув быстро зал, он каким-то шестым чувством сразу определил хозяина сумки и уверенно направился к столику Егорыча.

Я, как огорошенный, замер, даже не пытаясь бежать. Неожиданность, с которой милиционер схватил меня, совсем выбила из колеи. Да и за Егорыча я переживал не меньше, чем за себя самого. Но Егорыч оказался на высоте. Поначалу он, конечно, тоже вздрогнул, съежился, но сержант мягко козырнул ему, спросил что-то и, удостоверившись в своем предположении, оставил сумку у столика Егорыча и не спеша удалился.

Я облегченно вздохнул и тут же попытался ретироваться, но долговязый был проворнее: догнал меня, схватил за локоть и саркастически ухмыльнулся:

- Бежать надумал, сучий сын! Теперь не убежишь, отсидишь у меня все пятнадцать - под завязку!

- Но!.. - только что и смог вымолвить я, сдавленный недюжинной хваткой.

Долговязый привел меня в комнату милиции, толкнул на стул и достал протокол.

- Сейчас все чин чином оформим, и пойдешь мести привокзальную.

- Но товарищ милиционер, вы... Я... Как можно? Это ошибка! Вы меня не за того принимаете! Вот мой паспорт! - хотел было сунуться я в карман, но меня как громом поразило: пиджак-то со всеми моими документами, деньгами и билетами остался у Егорыча!

- Ты мне мозги не пудри! - сержант вскочил и потянулся через стол ко мне. - Вы у меня вот где сидите! - Похлопал он себя ребром ладони по шее. - Моя воля, я б вас всех пересажал. Только воздух портите, говнюки паршивые! Да на вас пахать и пахать надо! И обещаю тебе: ты у меня попашешь, не будь я Сорокиным, понял?!

Он снова упал на стул и раскинулся, ухмыляясь.

И тут раздалось: "Внимание! Производится регистрация на рейс 580, Алма-Ата - Москва. Пассажиров с билетами просим пройти..."

- Мой рейс! - закричал я и вскочил в надежде вырваться, но сержант вскинулся, легко достал меня своими длинными руками и насильно вдавил в стул:

- Не дергайся, милый, твой рейс отменен!

Еще несколько минут я уговаривал его, просил отпустить, но он был неумолим. Когда же я в отчаянии сорвался бежать, он опять догнал меня, легко отшвырнул от двери, выматерился и пригрозил, что убьет, если я еще раз попробую выкинуть что-нибудь подобное.

Тем временем пассажиры заполнили автобус, двери закрылись, и он тихонько тронулся по направлению к "Илу". В толпе садившихся я увидел и Егорыча. Перед тем, как войти в автобус, он, как показалось, обернулся и улыбнулся мне. Это было пределом всего! Силы окончательно покинули меня, члены мои одеревенели, голова отупела, слезы медленно покатили из глаз. Так я и сидел неподвижно, пока "Ил" не развернулся, не покатил по взлетке, оторвался от земли и скрылся в кучных облаках, нависших над бетонной полосой.

"Какая кучность", - только и подумал я, когда самолет исчез из виду.

Аэропорт открылся лишь на полчаса. Потом туман вновь опустился и перекрыл все сообщения.

Меня выпустил седой щуплый капитан, на котором мешковато сидел китель. Он сочувственно похлопал меня по плечу и сказал:

- Эх, Егорыч, Егорыч, не понимаю, за что тебя так не любит Сорокин?

Но я не знаю, за что нас могут не любить Сорокины. Может за то, что мы не такие, как все: неправильные, инородные, что ли? А впрочем, не все ли равно, кто ты есть, если ты есть, если дышишь и свободен ото всего и от всех, даже если ты в потертом пальто и стоптанных башмаках на босу ногу?

Я вышел на привокзальную площадь. Накрапывал дождь, рисуя на лужах водяные круги, в воздухе остро тянуло озоном и свежей сочной листвой, и жизнь показалась мне такой забавной и счастливой, что захотелось пить её полной чашей. А ведь я еще не видел Алма-Аты! Как раз и выдался повод взглянуть на одну из жемчужин Востока. И, ободренный масштабными замыслами, я тронулся в путь, несмотря на моросящий дождь и стоптанные, промокшие насквозь башмаки.